Нервные соседи и ​человек с разводным ключом

Конечно, нервы нынче у нашего брата — форменное решето. Чуть какая незадача в атмосфере — сразу в организме образуется дрожь, мигрень и непреодолимое желание поругаться с человечеством. Я давеча от этих нервных потрясений даже в аптеку сунулась, магний себе требовала. Хотела, знаете ли, обрести душевный покой в глобальном масштабе. А мне на прилавке выкатывают баночку с надписью «Для неземного спокойствия» по цене целого аэроплана. Глянула в состав через очки — батюшки мои, чистый оксид! А любой мало-мальски грамотный гражданин прекрасно понимает: оксид этот в организме усваивается всего на четыре жалких процента, а остальные девяносто шесть работают, извиняюсь за интимную подробность, как свирепейшее слабительное средство. И вместо душевного равновесия интеллигентный человек получает непрерывную рысь по коридору с риском для штанов.

​

В общем, нервная система трещит по всем швам, а тут еще научно-технический прогресс наступает широким фронтом. Завели нам в телефонном аппарате так называемый общедомовый чат. Это вроде постоянного выяснения отношений собрания наших достопочтенных нарвских чиновников, только круглосуточно и без перерыва на обед, сон и заслуженный отпуск. Сидят там двести человек — люди все сплошь сознательные, при высшем образовании, любители комнатных собачек и дачных участков — и с утра до ночи выясняют, кто кому в душу плюнул. Темы поднимаются грандиозные. То сцепятся насмерть по поводу мировой политики — дескать, кого поляки вообще любят на белом свете, то обсуждают чистку ушей какими-то заумными килогерцами, а то ругаются на почве крупногабаритных женщин и парковки личного автотранспорта.

​

И вот в эту самую клокочущую бездну прибывает ко мне погостить родной дядя. Человек он простой, к излишней философии не склонный, руками работать приученный. Прибыл он из пригорода на целых две недели, покуда у него в квартире сантехники вели классовую борьбу с ветхими чугунными трубами.

​

Пожил он у меня ровно два дня, пригляделся к моим нервным подергиваниям и говорит своим густым паровозным басом:

— А включи-ка ты меня, племяшка, в ваш этот электронный сходняк.

Я аж чаем поперхнулась:

— Да бог с вами, дядя! Зачем вам эта преисподняя? Там же люди не живут, там люди морально разлагаются на почве жилплощади!

— Пущай, — отвечает дядя совершенно хладнокровно. — Мне для общего кругозора. Вдруг там про отключение горячей воды объявление вывесят.

— Какая вода! — машу я руками. — Про воду у нас пишут исключительно в том разрезе, чтобы выплеснуть ее соседу в физиономию прямо из кипящего титана!

​

Но дядя настоял. Добавила я его на свою погибель.

​

Первые сутки дядя вел себя подозрительно тихо. Лежал на диване в войлочных тапках, читал сообщения с экрана и только седой бровью поводил.

​

К вечеру манит меня узловатым пальцем:

— Скажи на милость, а вот эта дамочка с шестого этажа — она завсегда в таком уголовном припадке находится или это у нее сезонное обострение на почве погоды?

— А что такое? — спрашиваю.

— Да странный субъект, — рассуждает дядя. — У нее всякая записка начинается со слов «Уважаемые соседи, мир нашему общему дому», а к третьему предложению она уже требует расстрелять весь подъезд без суда и следствия по сто пятой статье Уголовного кодекса с конфискацией имущества за брошенный мимо урны чек.

— Это норма, — вздыхаю я. — Это наш золотой фонд. Без нее чат зачахнет.

​

На третий день в нашем коллективе грянул традиционный бой. Возле лифта материализовался мусорный пакет. Вещь сама по себе неодушевленная, но вызвавшая колоссальный общественный резонанс.

​

Началось все с рассветом. Кто-то сфотографировал этот злосчастный кулек под драматическим углом и снабдил заголовком: «Доколе?!» И пошла писать губерния! К полудню жильцы на сорока страницах доказали, что из-за этого пакета неминуемо рухнет отечественная культура, дети вырастут хулиганами, а жильцы седьмого этажа вообще не имеют совести и чести. Требовали вызвать полицию, снять отпечатки пальцев с селедочных костей и ввести в подъезде комендантский час. Пакет между тем благополучно стоял и благоухал на всю лестничную клетку.

​

Тут мой дядя молча надевает пиджак, выходит на площадку и через полторы минуты возвращается. Берет телефон и одним пальцем вбивает в общую переписку краткое слово:

«Убрал».

​

Боже ты мой, какой вой поднялся в эфире! На дядю обрушился шквал гражданского гнева. Та самая активистка с шестого этажа застрочила прописными буквами:

«Гражданин, вы в своем уме?! Зачем вы его лапали своими руками?! Мы же вели следственные действия! Мы почти вычислили негодяя по форме банановой кожуры! Вы уничтожили главную улику преступления века!»

​

Дядя снял очки, посмотрел на меня с невыразимой крестьянской тоской и пробормотал:

— Чудны дела твои, создатель. Я, оказывается, улику ликвидировал. Теперь меня, чего доброго, как пособника к стенке прислонят.

​

К вечеру образовалась новая драма. Стали жаловаться на входную дверь подъезда. Дескать, хлопает со звуком гаубичного залпа, отчего у кошек случается падучая, а у профессора со второго этажа сбивается ход мыслей.

​

Дядя, не вступая в дискуссию, взял из чемодана разводной ключ, спустился вниз и подкрутил пружинный доводчик. Дверь стала закрываться неслышно и плавно, как театральный занавес.

​

Через пять минут в телефоне звенит истерическое послание:

«Товарищи! Дверь закрывается недопустимо медленно! За эти тридцать секунд в подъезд могут беспрепятственно проникнуть антиобщественные элементы, шпионы и бродячие коты!»

​

Дядя крякнул, снова взял ключ, спустился и подрегулировал механизм на средний ход.

После этого в чате впервые за шесть лет появилось неслыханное слово:

«Спасибо».

Написала его, правда, я сама — чисто из родственного сочувствия, поскольку от остального населения дождаться вежливости было труднее, чем вырастить ананас на батарее.

​

На пятый день дядя наткнулся на тему про белую машину, которая уже месяца три стояла поперек пешеходного тротуара.

​

О, этот автомобиль был нашей общей святыней! Его дружно ненавидели всем домом. Владельцу в комментариях регулярно желали тифа, язвы желудка и принудительного выселения в пустыню Каракумы, где вообще дорог не предусмотрено. Но подойти к машине никто не решался — все берегли запал для переписки.

​

Дядя почитал эти проклятия и выдал в эфир:

«Чья белая телега? Помочь переставить?»

Все аж замерли от такой наглости. И вдруг хозяин машины несмело откликается:

«Моя. Аккумулятор сдох, а толкать одному здоровье не позволяет».

​

Дядя накинул кепку, вышел во двор. Через двадцать минут они вдвоем, с кряхтением и крепкими выражениями, откатили агрегат в свободный карман. Вечером хозяин машины приволок дяде две бутылки пенного напитка в знак вечной пролетарской дружбы.

​

Я на дядю руками машу:

— Дядя, вы разрушили вековой уклад! Мы этого буржуя три месяца с упоением ненавидели! Вы украли у людей смысл вечернего досуга!

Дядя кружку отставил, усы отер и отвечает:

— Ничего, племянница. Теперь можете с тем же азартом ненавидеть то место, куда мы ее пристроили. Там как раз окна председателя ревизионной комиссии, ему тоже полезно поволноваться.

​

На седьмой день дядя замахнулся на святое: предложил субботник по очистке двора от прошлогодней грязи и собачьих недоразумений.

​

В чате поднялась волна восторга. Одиннадцать сознательных жильцов тут же поставили значки с одобрением и заявили, что они душой и телом за культуру быта.

​

Настала суббота, десять часов утра. Выхожу я на крыльцо с чашкой кофе и наблюдаю грандиозную картину: стоят двое — мой дядя с лопатой и хозяин белой машины с граблями. Стоят, дымят папиросами и глядят в экраны. А в телефонах те самые одиннадцать активистов ведут ожесточенный диспут о том, какие мусорные мешки более гуманны по отношению к природе — полиэтиленовые с биоразлагаемым уклоном или холщовые из натуральной мешковины.

​

Дядя сфотографировал нашу ударную бригаду из двух с половиной человек и послал снимок в чат:

«Все участники на позициях. Начинаем трудовой подвиг».

​

И тут же прилетает гневная отповедь от активистки:

«Не надо нам тут вашей мещанской язвительности! Некоторые сознательные люди, между прочим, работают головой без выходных, а не прохлаждаются с лопатами на свежем воздухе!»

Дядя хладнокровно отстукал:

«Мы тоже. Уже первый сектор выгребли».

​

Через полчаса мне в личные сообщения сыплется яд:

«Гражданочка, ваш родственник — крайне деструктивный и склочный тип! Он своим грубым практицизмом разрушает микроклимат нашего дружного коллектива!»

А еще через час та же гражданка деликатно интересуется:

«А не мог бы ваш драгоценный дядя заглянуть на минутку и посмотреть розетку? А то она искрит и пахнет паленой резиной, а муж у меня тонкой душевной организации, к технике руками прикасаться опасается».

​

Апофеоз наступил на десятый день. В подъезде испокон веков тлела вендетта между третьим и четвертым этажами. Сосед снизу четыре года колотил шваброй в потолок, утверждая, что сосед сверху ежедневно с семи вечера сверлит несущие стены назло эстонской власти. Сосед сверху божился здоровьем тещи, что у него даже ручной дрели отродясь не бывало. Дело шло к поножовщине.

​

Дядя плюнул, взял обоих спорщиков за локти и повел по подъезду на следственный эксперимент по звуку.

​

Оказалось — на седьмом этаже тихий интеллигентный очкарик четыре года не мог ровно присобачить полочку для обуви, потому что сверло у него было тупое, а руки дрожали от застенчивости. Дядя отобрал у него инструмент, вогнал два дюбеля и намертво закрепил полочку за семь минут.

​

Вернулся дядя на кухню довольный:

— Замечательные мужики! Помирились, по рюмке настойки приняли за мир во всем мире.

— А тот, безрукий с седьмого? — спрашиваю.

— И тот прекрасный человек, — говорит дядя. — Просто у него сверло было по дереву, а он им железобетон долбил. Теперь полочка висит, хоть чугунный утюг ставь.

​

Но всему хорошему наступает финал. Трубы у дяди в квартире наконец доломали, заменили на новые и пустили ржавую воду. Пора дяде собирать чемодан.

​

Я по простоте душевной оповестила общественность: мол, граждане, дядя отбывает к постоянному месту жительства.

​

В чате наступило пятиминутное оцепенение. А затем хлынул такой поток мольбы, какого со времен падения Римской империи не слыхивали:

«Как уезжает?! На кого он нас оставляет?!»

«Товарищи, давайте срочно изберем его главным по подъезду и положим ему твердую зарплату из фонда на покраску перил!»

«Пусть дядя останется! У нас на пятом этаже мусоропровод забился, а в подвале кошка мяукает!»

​

Дядя прочитал эти стенания, поправил очки и выдал свой первый и последний пространный манифест:

«Дверь работает — ногами не колотить. Мусор вывозят исправно — улики не разводить. Телефон толкового электрика приколол на стену в коридоре. По машине вопрос закрыт. А ежели у кого снова закапает кран — заклинаю вас, не собирайте митингов в интернете, а сразу перекрывайте вентиль и зовите слесаря. Честь имею».

И решительно нажал пальцем команду «Покинуть группу».

​

Через три минуты в осиротевшем чате вспыхнула грандиозная битва не на жизнь, а на смерть. Граждане с пеной у рта и взаимными оскорблениями выясняли: какая именно сволочь своими придирками довела и спугнула такого святого, бесценного человека.

​

Вот ведь какая удивительная штука получается в нашей жизни. Человеку дай исправный кран, чистую площадку и тишину за стенкой — он же от скуки зачахнет, у него весь вкус к бытию пропадет. Человеку непременно требуется поскандалить, поискать виноватого и доказать соседу свое моральное превосходство. А иначе ради чего вообще покупать дорогой телефон и платить бешеные деньги за интернет? Никакого резона нету.