Михаил Стальнухин о проблемах Нарвы и Эстонии

Мы видим отношение к себе. В прошлом году треть избирателей Нарвы лишили избирательного права просто решением парламента. Причём эти мерзавцы ещё и прыгали там, веселились и хлопали в парламенте, когда лишили людей, которые родились здесь и которые живут здесь на основании постоянного вида на жительство, права выбирать местную власть. Постоянные нападки на православную церковь — наши бюрократы считают, что церковные власти должны к ним ходить на поклон и каждый раз спрашивать чего угодно.

И конечно, тут не в последнюю очередь головная боль всех проживающих в Нарве людей — это школьная реформа. Потому что у наших детей фактически отобрали будущее. Этот переход на эстонский язык обучения... Сложите вот это всё вместе. Причём мы регион, который в лучшие времена находился где-то из пятнадцати на шестом месте по зарплатам — это был наш пик, 2005–2006 год. А сейчас ниже нас зарплаты только в паре регионов на другой стороне государства, где-то там в Южной Эстонии. То есть ситуация крайне тяжёлая.

Это отражается, как вы сами понимаете, на рождаемости. У нас в прошлом году родилось в четыре раза меньше детей, чем умерло людей. Я про Нарву говорю: больше 700 — это те, кто в прошлом году умерли, и всего 180 детей, которые родились. И это ещё накладывается на постоянные разговоры: война, война, война... Люди живут в очень тяжёлой моральной, материальной и социальной ситуации.

Могу ли я на пальцах объяснить, почему так выросли платёжки за тепло? 90% стоимости тарифа состоит из двух составляющих, которых избежать невозможно: стоимость газа и стоимость квот на CO2. Стоимость газа выросла с девятнадцатого года примерно в три раза. При этом я говорю про стоимость, которая определяется биржей. Но наложились ещё огромные логистические расходы. Если раньше газ поступал из России... В Эстонии нет хранилищ для газа, для этого нужны определённые геологические условия, поэтому всю жизнь газ сначала перегонялся в Литву, а оттуда шёл в Латвию и Эстонию. А сейчас этот газ — это СПГ, поступает он по большей части из Соединённых Штатов. Можете себе представить, какие там накладываются расходы. Одно то, что этот СПГ надо превратить снова в природный газ, добавляет сразу 20% к его биржевой стоимости.

Вторая часть составляющей — квоты на CO2. В прошлом десятилетии тонна CO2 стоила около 20–25 долларов, сейчас там цена уже под 90. И вот эти два фактора мы складываем. У нас рядом с городом находится электростанция, которую в пятидесятые-шестидесятые годы строили... Я когда-то был членом совета концерна «Ээсти Энергия» и первое, что я там затребовал — это весь их архив. Я читал документы, прилагавшиеся к спроектированной Нарвской электростанции. Там было сказано: «Электростанция строится для совместного производства электричества и тепла как общая котельная для города Нарва». Поэтому здесь дома не приспособлены к тому, чтобы у них была своя котельная. Мы получаем тепло с электростанции.

Я в своё время пять лет судился с департаментом энергетического рынка из-за очередного повышения, но тогда оно было смешным — цены были в восемь раз ниже, чем сейчас. Мы понимали, что город Нарва — город энергетиков, и тепло является побочным продуктом при совместном производстве. Сейчас от этого ничего не осталось, предприятие чисто коммерческое. Свою социальную роль оно уже не выполняет, им запрещено законом наносить вред своему предприятию. Передача тепла по сети — это всего 12% от стоимости тарифа, она особого влияния не оказывает. И получается, что из-за того, что происходит в мире, в частности пропажи российского сырья, и того, что кто-то на бирже в Европе спекулирует квотами CO2 — люди просто зарабатывают деньги на пустом месте.

Вы сказали, российская война нанесла ущерб? Давайте так: был «Северный поток», и когда шли поставки в Европу, конкретно в Германию, до взрывов это не считалось грехом. Потом произошёл взрыв, он перестал работать, и тут же из этого сделали подвиг вместо того, чтобы осудить и принимать меры к восстановлению. И после этого можно говорить, что это война виновата? А виноваты люди, которые подорвали, которые это организовали. Если бы не они, Германия была бы в порядке, и её промышленность, которая сейчас просто убивается об стенку, и продолжались бы цивилизованные поставки. Мы не являемся воюющей стороной, и это значит, что имели бы возможность ради своей экономики и людей получать дешёвое сырьё. Но ведь кто-то принял решение, что этого не надо.

Ещё раз: модель не работает в случае Эстонии, Латвии и Литвы — мы слишком маленькие. Но модель работает, если есть «Северные потоки» и газ поставляется в сердце Европы, прежде всего в Германию и Францию. Вы этот путь убрали и тут же сделали незаконным всё остальное.

Почему я против школьной реформы? Потому что я педагог и понимаю, как устроена педагогика. Есть такой великий эстонский писатель Антон Хансен Таммсааре — наше всё в литературе. Он в тридцатые годы прошлого века сказал, что если вы хотите вырастить нормально образованного, приличного человека, вы должны давать ему образование на его родном языке. Таммсааре это понимал сто лет назад, ему памятник в Таллине стоит. А нынешние не понимают. Почему? Потому что если детям давать нормальное образование на родном языке и наладить преподавание эстонского (что можно сделать), они будут реально участвовать в конкуренции. А если их перевести на эстонский насильно... Я встречаюсь с родителями, которые просто ревут. Ребёнок приходит из школы без знаний, надо нанимать репетиторов. Русские родители всё чаще берут репетиторов, за это надо платить. Ребёнок измученный приходит, и родители, часто некомпетентные в школьных вопросах, пытаются с ним сидеть. Это не «открытие путей», это закрытие их некомпетентности.

В девятнадцатом году я предложил создать особую комиссию по проблемам преподавания эстонского языка. Все согласились, кроме реформистов. Мы выяснили, что учителей нормально не готовят, методик нет, педагогической практики нет. Я предлагал план на 5–8 лет, который позволил бы учиться на родном языке, но знать эстонский на уровне родного. Но нынешний министр Кристина Каллас пошла самым простым путём — просто прекратить обучение на русском. Они понимают, что воспроизводство учителей для русских школ прекратилось, и вместо решения проблемы просто всё закрывают. Они готовят люмпенов, им нужны люди, которые согласятся работать на конвейере, сортировать мусор или сидеть на кассе. Они из русских хотят сделать люмпенов. Есть выдающиеся результаты, но это «прирученные русские», их крохи от общей массы в четверть миллиона.

Я чуть-чуть отскочу в девяносто восьмой год. Приезжаю в Питер после дефолта. Мы идём к театру БДТ, гуляем по улице зодчего Росси. Издалека кажется — песочком посыпано, а подходишь ближе — это ковёр из окурков. Люди были в полнейшем унынии. На фоне того, как они жили раньше... Самые счастливые годы были, наверное, семидесятые. Я считаю, что России с Путиным просто повезло. Там мог оказаться лидер, который довёл бы развал страны до конца. А в 2004 году я понял, что что-то произошло, когда Россия вернула долги Парижскому клубу. И с середины нулевых пошёл обратный процесс: в России подъём, а у нас в Эстонии после 2007 года всё стало ухудшаться.

Я мечтаю о том, чтобы в Эстонии когда-нибудь появился лидер, который дал бы стране идею не узконациональную, а идею роли в мире. Мы вполне могли бы быть «северной Швейцарией». Но сейчас, чтобы стать «проэстонским» политиком, я должен согласиться с тем, что энергетика, сельское хозяйство и промышленность уничтожаются, а цены растут на 50% за пять лет. Если я с этим не согласен — я «промосковский». Ну помилуй Бог!

Я не боюсь говорить, что думаю, потому что я учитель эстонского языка и у меня есть авторитет. Мы с Виктором в подкастах всегда подчёркиваем: это эстонские новости, мы просто смотрим на них под определённым углом. Я не обслуживаю никого, я в России уже несколько лет не был. Но это наш сосед. У нас нет права презирать своего соседа только потому, что он вам не нравится.

Есть вопросы, которые меня интересуют, например, Буча. Мне бы хотелось понять реальность, потому что я слушаю разные стороны: и Шария, и Шелеста, и команду Соловьёва. Сейчас ИИ даёт возможность любую статью перевести за секунду. Я надеюсь, что когда-нибудь будет нейтральный и объективный суд по всем этим событиям, включая MH17. Почему одна сторона в следствии участвует, а другая нет? Я живу в стране, которая хочет оставаться демократической, поэтому я ни про кого не скажу, что он преступник, пока это не доказано в суде.

Возвращаясь к реформе: у министра было два пути — трудный, но правильный, и лёгкий — просто дать команду. Она выбрала лёгкий. Я критикую неправильное решение, хотя признаю её право как министра решать. Меня не должно интересовать, как мои слова использует пропаганда. Я не пропагандист, я человек, который шесть сроков пробыл в парламенте и знаю про Эстонию всё. Я был председателем финансовой комиссии Рийгикогу, занимался бюджетами и видел, как люди выбирают лёгкие пути. Если в 35 лет дурак — это уже безнадёжно.

У нас был мэр в Таллине, который говорил, что Эстония должна быть «таллиноцентричной», а всех остальных надо закрыть. И к этому идёт. В восемьдесят девятом году в Нарве жило 80 тысяч человек, сейчас — 51 тысяча. Мы потеряли 28 тысяч рабочих мест в промышленности, и ни одна потеря не была предопределена заранее — это результаты чьих-то действий. В девяносто девятом году мне показывали карту административной реформы, где Нарва была обведена красным кружочком как «недостойная доверия». Это осталось до сих пор. Про нас можно писать что угодно. Если новость не в тренде — её не будет. Например, у нас зарплаты руководителей не менялись семь лет, но мы не попали в статью о зарплатах, потому что журналист ожидал увидеть рост на 40%.

Мне тогда сказали, что Нарва будет «городом пенсионеров и энергетиков». Я родился в Эстонии, я гражданин этой страны и никуда не уехал. Меня заботит судьба людей здесь. Я буду нещадно критиковать тех, кто правит, потому что это часто «дуроломы». Я больший патриот Эстонии, чем те, кто в правительстве, потому что я всегда знал, что надо делать для экономики и образования. Но у власти сейчас «второе поколение», бывшие «мальчики на побегушках», чья цель — попасть в Брюссель или Страсбург. Они отдают страну под любые требования ради тёплого места.

Меня бесит, когда предмет есть, а слова нет. Мы с Виктором видим в новостях смешное и глупое, видим недоговорки. Мы не дворяне и не морские офицеры, давайте говорить открытым текстом. У меня плохая память, поэтому мне проще сказать правду, чем соврать."