Феномен бесполезной работы: почему все меньше людей работают на производстве

Стремительное развитие технологий, произошедшее в течение XX века, вполне могло (и должно было бы) привести к тому, чтобы люди начали работать как можно меньше. Но вместо того чтобы на смену тяжелому труду пришел всеобщий отдых и три часа работы в день, в мире начали появляться мириады новых работ, многие из которых можно назвать социально бесполезными. Публикуем сокращенный перевод статьи американского антрополога и общественного деятеля Дэвида Грэбера для журнала Strike!, в которой он разбирает феномен существования «перекладывателей скрепок».

В 1930 году Джон Мейнард Кейнс предсказал, что к концу столетия технологии будут достаточно развиты, чтобы такие страны, как Великобритания или США, достигли 15-часовой рабочей недели. Есть все основания полагать, что он был прав: в технологическом плане мы на это вполне способны. И тем не менее этого не произошло, наоборот: технологии были мобилизованы, чтобы найти способ заставить нас всех работать больше.

И чтобы достичь такого положения дел, пришлось создавать рабочие места, которые фактически бессмысленны. Огромное количество людей, особенно в Европе и Северной Америке, проводят всю свою трудовую жизнь, выполняя задачи, которые, даже по их собственному, тщательно скрываемому мнению, на самом деле выполнять не нужно. Моральный и духовный ущерб, нанесенный этой ситуацией, огромен — это шрам на нашей коллективной душе. Однако практически никто об этом не говорит.

Почему же обещанная Кейнсом утопия, которую все с нетерпением ждали еще в 60-е годы, так и не осуществилась?

Стандартное объяснение сегодня заключается в том, что Кейнс не учел массовый рост потребления. Имея выбор между меньшим количеством часов работы и большим количеством игрушек и удовольствий, мы коллективно выбрали последнее. И это прекрасная морализаторская история, однако даже быстрое, поверхностное размышление показывает, что она не может быть правдой. Да, начиная с 20-х годов мы были свидетелями создания бесконечного множества новых рабочих мест и отраслей, но очень немногие из них имеют какое-либо отношение к производству и распространению суши, айфонов или модных кроссовок. Что же это за новые рабочие места?

Отчет, в котором сравнивается занятость в США в период с 1910 по 2000 год, дает нам следующую картину (и я отмечу, что она в значительной степени аналогична ситуации в Великобритании): в течение последнего столетия количество рабочих, занятых в качестве домашней прислуги, в промышленности и в сельскохозяйственном секторе, резко сократилось. В то же время количество «профессиональных, управленческих, канцелярских, торговых и обслуживающих» работ утроилось, увеличившись «с одной четверти до трех четвертей от общей занятости». Другими словами, производственные рабочие места, как и предсказывалось, были в значительной степени автоматизированы, но вместо того чтобы позволить массовое сокращение рабочего времени и освободить население мира для реализации собственных проектов и идей, мы стали свидетелями раздува даже не столько сектора «услуг», сколько административного сектора. Вплоть до создания совершенно новых отраслей вроде финансовых услуг и телемаркетинга или беспрецедентного расширения таких секторов, как корпоративное право, академическое и медицинское администрирование, человеческие ресурсы и связи с общественностью.

И все эти цифры даже в малой степени не отражают всех тех людей, чья работа заключается в обеспечении безопасности, административной или технической поддержки этих отраслей. Или, если на то пошло, всего того множества вспомогательных профессий (вроде услуг мойки собак или круглосуточной доставки пиццы), которые существуют только потому, что все остальные люди проводят большую часть своего времени, работая над чем-то другим. Все это то, что я предлагаю назвать «ерундовой работой»,

когда кто-то там делает бессмысленную работу только ради того, чтобы мы все продолжали работать. И в этом-то и заключается главная загадка: при капитализме такого происходить не должно.

В старых социалистических государствах, где занятость считалась и правом, и священной обязанностью, система создавала столько рабочих мест, сколько было необходимо (поэтому для продажи одного куска мяса в магазине могло работать три продавца). И это та самая проблема, которую должна была решить рыночная конкуренция. Согласно экономической теории, последнее, что должна делать компания, стремящаяся к прибыли, — это тратить деньги на работников, которых нет необходимости нанимать. Тем не менее так или иначе, но именно это и происходит. В то время как корпорации могут участвовать в безжалостном сокращении, увольнения неизменно падают на тот класс людей, которые на самом деле создают, перемещают, ремонтируют и обслуживают вещи.

Благодаря какой-то странной алхимии, которую никто не может объяснить, количество наемных «перекладывателей скрепок» в конечном итоге, кажется, увеличивается

Все больше и больше сотрудников обнаруживают, что, в отличие от советских рабочих, теперь они фактически работают 40 или даже 50 часов в неделю на бумаге, но при этом реально эффективно работают около 15 часов, как и предсказывал Кейнс. Все остальное время они тратят на организацию или посещение мотивационных семинаров или обновление своих профилей в Facebook.

Ответ относительно причин сложившейся ситуации явно не экономический — он моральный и политический. Правящий класс понял, что счастливое и продуктивное население, имеющее свободное время, представляет собой смертельную опасность. С другой стороны, ощущение, что работа сама по себе является моральной ценностью и что тот, кто не желает подчиняться какой-либо интенсивной трудовой дисциплине в течение большей части своего бодрствования, ничего не заслуживает, — также чрезвычайно удобная идея. Размышляя об очевидном бесконечном росте административных обязанностей в британских академических отделах, я пришел к представлению о том, как, возможно, может выглядеть ад. Ад — это совокупность людей, которые проводят большую часть своего времени, работая над задачей, которая им не нравится и не особенно хороша. […]

Я понимаю, что любой такой аргумент вызывает немедленные возражения: «Да кто вы такой, чтобы говорить, какие рабочие места действительно необходимы? Вы сами — профессор антропологии, и в чем же необходимость этой работы?» И, с одной стороны, они, очевидно, верны. Не может быть объективной меры социальной ценности, но что делать тем людям, которые сами убеждены, что их работа бессмысленна? Не так давно я связался со школьным другом, которого не видел с 12 лет. Я был поражен, обнаружив, что за это время он стал сначала поэтом, а затем солистом инди-рок-группы. Я слышал некоторые из его песен по радио, даже не подозревая, что это он. Блестящий новатор — и его работа, несомненно, осветила и улучшила жизнь людей во всем мире. Тем не менее после пары неудачных альбомов он потерял свой контракт и в конечном итоге, как он выразился, «сделал выбор по умолчанию: пошел в юридическую школу». Теперь он корпоративный юрист, работающий в известной нью-йоркской фирме. Он был первым, кто признал, что его работа совершенно бессмысленна, ничего не приносит миру и, по его собственной оценке, на самом деле не должна существовать.

Здесь можно задать много вопросов. Например, что о нашем обществе говорит тот факт, что оно порождает крайне ограниченный спрос на талантливых поэтов-музыкантов, но очевидно бесконечный спрос на специалистов по корпоративному праву? Ответ прост: когда 1% населения контролирует большую часть всего мирового богатства, «рынок» отражает то, что считают полезным или важным именно эти люди, а не кто-либо другой. Но даже более того, он показывает, что большинство людей на таких должностях в конечном итоге осознают это. На самом деле, я не уверен, что когда-либо встречал корпоративного юриста, который не считал бы свою работу чушью. То же самое касается почти всех новых отраслей, описанных выше. Существует целый класс наемных профессионалов, которые, если вы встретитесь с ними на вечеринках и признаете, что делаете что-то, что может показаться интересным (например, антрополог), совершенно не захотят обсуждать свой собственный род деятельности. Дайте им немного выпить, и они начнут тирады о том, насколько бессмысленна и глупа их работа.

Все это похоже на глубокое психологическое насилие. Как вообще можно говорить о достоинстве в труде, когда втайне вы чувствуете, что вашей работы не должно существовать?

Как это может не вызвать чувства глубокой ярости и негодования? Тем не менее особый гений нашего общества заключается в том, что его правители придумали способ, как направить гнев в другую сторону — против тех, кто действительно выполняет значимую работу. Например, в нашем обществе существует общее правило: чем очевиднее, что работа приносит пользу другим, тем меньше за нее платят. Опять же, трудно найти объективную меру, но один простой способ оценить смысл такой работы — это спросить: «Что бы произошло, если бы весь этот класс людей просто исчез?»

Что бы вы ни говорили о медсестрах, сборщиках мусора или механиках, очевидно, что, если бы они в один миг исчезли в клубе дыма, последствия были бы мгновенными и катастрофическими. Мир без учителей или докеров быстро окажется в беде, и даже мир без писателей-фантастов или ска-музыкантов явно будет хуже. Но не совсем ясно, как пострадало бы человечество, если бы аналогичным образом вдруг исчезли все лоббисты, PR-исследователи, актуарии, телемаркетеры, судебные приставы или юридические консультанты. (Многие подозревают, что мир бы заметно улучшился.) Тем не менее, если не считать горстки хорошо разрекламированных исключений (врачей), правило, названные выше, применяется и выполняется на удивление хорошо.

Еще более извращенным кажется широко распространенное мнение, что так, кажется, и должно быть — это одна из тайных сильных сторон правого популизма. Вы можете наглядно увидеть это в сообщениях таблоидов, которые разжигают негодование против работников метро за то, что они парализовали Лондон во время споров в парламенте, но сам факт, что работники метро могут парализовать весь город, показывает, что их работа действительно необходима. Но, похоже, именно это и раздражает людей. Еще яснее это заметно в США, где республиканцы добились замечательных успехов в мобилизации недовольства школьными учителями или работниками автомобильной промышленности (а не школьными администраторами или менеджерами автомобильной промышленности, которые на самом деле и создают проблемы) за их якобы раздутые зарплаты и пособия. Как будто им говорят: «Ты и так учишь детей! Или делаешь машины! У тебя есть настоящая работа! И вдобавок ко всему у тебя еще хватает смелости рассчитывать на пенсии и медицинское обслуживание среднего класса?!» […]

Настоящие работники, которые действительно что-то производят, подвергаются безжалостному давлению и эксплуатации. Остальные разделены между безработными (терроризируемым слоем, оскорбляемым всеми) и более широким слоем населения, которому в основном платят за то, что он ничего не делает на должностях, предназначенных для того, чтобы иметь возможность идентифицировать себя с перспективами и чувствами правящего класса и в то же время порождать кипящее негодование против любого, чья работа имеет ясную и неоспоримую социальную ценность.

Понятно, что эта система никогда не создавалась сознательно, она возникла после почти столетия проб и ошибок. Но это единственное объяснение того, почему, несмотря на все наши технологические возможности, далеко не каждый из нас работает по 3–4 часа в сутки.

Анна Веселко

Источник