В человеческой душе, особенно в период глубоких потрясений, просыпается странное, почти животное чувство. Оно не рационально, не просчитано, а скорее – эхо древних, выживших в генах программ. Это ощущение, что в конечном счёте, всё равно будет уничтожено. Что-то надвигается, неминуемо сметающее с лица земли не только дома и города, но и саму надежду. В такие моменты, когда горизонт затянуто дымом, а в воздухе чувствуется запах беды, возникает соблазн: "Всё равно сгорит – зачем тогда что-то беречь?"...
В человеческой душе, особенно в период глубоких потрясений, просыпается странное, почти животное чувство. Оно не рационально, не просчитано, а скорее – эхо древних, выживших в генах программ. Это ощущение, что в конечном счёте, всё равно будет уничтожено. Что-то надвигается, неминуемо сметающее с лица земли не только дома и города, но и саму надежду. В такие моменты, когда горизонт затянуто дымом, а в воздухе чувствуется запах беды, возникает соблазн: "Всё равно сгорит – зачем тогда что-то беречь?"...