Василий Ларюшин. Опять глядят глазами хмурыми, как два неистовых врага, народы с разными культурами на принаровских берегах.
Опять заякали народишки на суеверных языках и делят мир на огородишки, переругавшись в пух и прах.
Река и та чертой разделена и не зовётся «Дружбой» мост, и даже родичам не велено почтить родительский погост.
И всё, что сердцу было дорого теперь заказано для нас: как на свиданье с Ивангородом хожу к реке в урочный час.
И с высоты крутого берега, где был на «Липовке» трамплин, как на далёкую Америку гляжу с тоской на Янилинн.
Кидаю взор на Госпитальную, на «Парусинку» тороплюсь, на всю мою многострадальную святую мученицу Русь.
Василий Ларюшин.
Опять глядят глазами хмурыми,
как два неистовых врага,
народы с разными культурами
на принаровских берегах.
Опять заякали народишки
на суеверных языках
и делят мир на огородишки,
переругавшись в пух и прах.
Река и та чертой разделена
и не зовётся «Дружбой» мост,
и даже родичам не велено
почтить родительский погост.
И всё, что сердцу было дорого
теперь заказано для нас:
как на свиданье с Ивангородом
хожу к реке в урочный час.
И с высоты крутого берега,
где был на «Липовке» трамплин,
как на далёкую Америку
гляжу с тоской на Янилинн.
Кидаю взор на Госпитальную,
на «Парусинку» тороплюсь,
на всю мою многострадальную
святую мученицу Русь.